Хотите - верьте, хотите - нет

водой и «вразумлять». Тех же, которые «останутся упорными и непослушными», надлежало «брать и препровождать в Новгород на суд владыки и гражданской власти». Но может быть сам народ в массе своей оказался лоялен к новым веяниям? Дореволюционный историк церкви Голубинский опровергал такое заблуждение: «Совершенная покорность русских в деле перемены веры воле князя и так называемое мирное распространение христианства на Руси есть не что иное, как невозможная выдумка наших неумеренных патриотов, хотящих приносить здравый смысл в жертву своему патриотизму. Нет сомнения, что введение новой веры сопровождалось немалым волнением в народе, что были открытые сопротивления и бунты». Ну а раз бунт, то и отношение как к бунтовщикам. Вот что отмечено в одном церковном журнале начала 20 века про существовавшие методы обращения в «истинную веру»: «Язычество было сильно, оно не отжило своего времени у нас на Руси, оно сопротивлялось введению христианства; поэтому правительство принимает насильственные меры в деле распространения христианства, прибегает к огню и мечу с целью внедрения евангельского учения в сердца язычников. И служители Христа не вооружаются против таких средств; напротив, они их оправдывают и на трупах воздвигают крест Христов» (Звонарь, «Политическая и общественная деятельность высших представителей русской церкви (X — XV вв.)», 1907, № 8, с. 32). В наиболее древнем, домонгольском, как договорились историки с церковниками, памятнике христианской литературы «Слове некоего Христолюбца и ревнителя по правой вере» есть такое признание, полагаемое безымянным автором за подвиг: «Илья Фезвитянин, заклавый ерея и жреца идольския числом триста не мога терпети…» Не стерпел праведный Илья да в одиночку зарубил «неверных» числом в одну пятую от всех погибших в Гражданскую служителей церкви. Советский историк церкви Гордиенко тоже признает: