Откровение. Детство

он был от нас далеко, уносясь в неизвестный, чудесный мир, где всё было спокойно и хорошо. Но для меня это всё ещё горело его тело . Это горели те же родные руки , обнимавшие меня ребёнком, успокаивая и защищая от любых печалей и бед... Это горели его глаза , в которые я так любила смотреть, ища одобрения... Это всё ещё был для меня мой родной, добрый отец, которого я так хорошо знала, и так сильно и горячо любила... И именно его тело теперь с жадностью пожирало голодное, злое, бушую- щее пламя... Люди начали расходиться. На этот раз казнь для них была непонятной, так как никто не объявил, кем был казнимый человек, и за что он умирал. Никто не потрудился сказать ни слова. Да и сам приго- ворённый вёл себя довольно странно — обычно люди кричали дикими криками, пока от боли не останавливалось сердце. Этотже молчал да- же тогда, когда пламя пожирало его... Ну, а любая толпа, как известно, не любит непонятное. Поэтому многие предпочитали уйти «от греха по- дальше», но Папские гвардейцы возвращали их, заставляя досматривать казнь до конца. Начиналось недовольное роптание... Люди Караффы подхватили меня под руки и насильно впихнули в другой экипаж, в кото- ром сидел сам «светлейший» Папа... Он был очень злым и раздражённым. —Ятак и знал, что он «уйдёт»! Поехали! Здесь нечего больше делать. — Помилуйте! Я имею право хотя бы уж видеть это до конца! — Возмутилась я. — Не прикидывайтесь, Изидора! — зло отмахнулся Папа, — Вы прекрасно знаете, что его там нет! А здесь просто догорает кусок мёртвого мяса!.. Поехали! Итяжёлая карета тронулась с площади, даже не разрешив мне до- смотреть, как в одиночестве догорало земное тело безвинно казнённого, чудесного человека... моего отца... Для Караффы он был всего лишь «кус- ком мёртвого мяса», как только что выразился сам «святейший отец»... У меня же от такого сравнения зашевелились волосы. Должен же был, даже для Караффы, существовать какой-то предел! Но, видимо, ника- кого предела и ни в чём, у этого изверга не было... Страшный день подходил к концу. Я сидела у распахнутого окна, ничего не чувствуя и не слыша. Мир стал для меня застывшим и безра- достным. Казалось — он существовал отдельно, не пробиваясь в мой уставший мозг и никак не касаясь меня... На подоконнике, играясь, всё также верещали неугомонные «римские» воробьи. Внизу звучали челове- Светлана Левашова «Откровение». Детство 430